Леонид Махлис – в эфире радио “Эхо Москвы”

Леонид Махлис

Леонид Махлис

Леонид Махлис – в программе Майи Пешковой “Непрошедшее время – Михаил Александрович: три четверти века на сцене”:

http://www.echo.msk.ru/guests/811470-echo/

МАЙЯ ПЕШКОВА: На прошедшей неделе отмечали 100-летие со дня рождения выдающегося тенора Михаила Александровича, чья исполнительская деятельность вместила в себя три четверти века, о ком Кирилл Кондрашин сказал, цитирую: «Такие артисты как Александрович определяли музыкальную жизнь в СССР с 40-х годов». Беседую с автором книги «Шесть карьер Михаила Александровича», вышедшей в издательстве «Весь мир», написанной зятем певца и журналистом Леонидом Махлисом.

ЛЕОНИД МАХЛИС: Я помню последние дни его жизни… Он тяжело очень уходил, был очень болен, ослеп практически и оглох. Общая старость. Жизнь выходила из него очень мучительно. И однажды он мне сказал: «Наверное, если я когда-то предстану перед Богом, я хочу только проверить свои предположения. Я думаю, что Он большевик с большим партийным стажем. Он мастер все уравнивать. Вот: за мою счастливую жизнь я получил такую страшную старость». И он был, по-своему, прав. На самом деле не так уж счастлив он был, живя в Советском Союзе. Творчески да, 100 процентов.

М. ПЕШКОВА: Лауреат Сталинской премии, заслуженный артист, любимец всех. Его ведь носили на руках, женщины особенно его обожали.

Л. МАХЛИС: Не то слово. Так было, скажем, более или менее сносно до 60-го года, до 61-го. После 61-го его начали активно выдавливать из искусства. Ну, во-первых, он стал советским гражданином только в 41-м году. То есть когда присоединили Прибалтику к Советскому Союзу. Это уже бросало на него какую-то тень: наш – не наш? Подозрительный. Кроме того он вошел в искусство как бы через еврейские ворота. Он должен был, если не скрывать, то, по крайней мере, не афишировать и забыть о том, что он перед войной много лет прослужил кантором в синагоге. Сначала в Манчестере, в Англии.  Он стал в 18 лет самым молодым в истории оберкантором. А потом он вернулся в Прибалтику и служил уже в Каунасе в синагоге. В Советском Союзе ему было запрещено даже насвистывать эти композиции, которые были для него очень важны. Это огромный культурный слой, жанр, который, по невежеству советских культуртрегеров был элементарно запрещен. Если еврейские песни традиционные на идише еще худо-бедно где-то разрешали исполнять, ограничивали, но за них не наказывали. Хотя и такой случай был, когда Александровича наказали за это. А что касается хазанута, то есть канторского искусства, то он дома боялся петь эти произведения. У него была тайная кассета, которую он вытащил и продемонстрировал в первый раз в жизни только одному человеку – кантору, который навестил его из Соединенных Штатов. Но и это было не самое страшное. Понимаете, в 61-м году появился приказ Министерства культуры, ограничивающий сольные концерты Александровича. Это означало, что Министерство культуры не могло смириться с его заработками, с его популярностью. Он был кумиром миллионов. 22 миллиона пластинок – это по самому осторожному моему подсчету.

М. ПЕШКОВА: 70 пластинок…

Л. МАХЛИС: Больше. 90.

М. ПЕШКОВА: 90, да?

Л. МАХЛИС: Да, около 90 пластинок вышло в Советском Союзе. Ну, да, некоторые произведения комбинировались в разном порядке, что-то повторялось, но я насчитал 90 пластинок за 25 лет жизни в Советском Союзе. На телевидение ему дорогу закрыли полностью. Пресса замолчала. Она и раньше не особенно его баловала. Были только сообщения о концертах. В 68-м году появился новый приказ министерства, который ограничивал до 5 концертов в месяц, то есть еще на 30 процентов. В моей книге есть факсимиле этого документа. В этом приказе было сказано: частичное сокращение. Вот это сочетание – «частичное сокращение» или «частичное ограничение» – наводило на мысль о возможности «окончательного решения» этого вопроса. И ему было тогда 55 лет в 68-м году. К этому надо добавить и политическую ситуацию в стране. В Риге, где жила вся семья Александровича, вся его родня, была арестована его племянница, у которой нашли какую-то сионистскую книжку, и которая отсидев год, уехала в Израиль. Примерно через неделю после ее приезда приехала семья Александровича, и Вы знаете, поразительно, но она была в Израиле гораздо известней и популярней, чем ее прославленный дядя. Газеты писали: «Вчера в Израиль приехал Михаил Александрович, дядя Рут Александрович». Ну, он расстроился, конечно. Я его пытался как-то так утешить, даже сел писать какую-то статью о нем для газеты. Но, как обычно, слава его быстро догнала. И в этом уже не было нужды. Так что у него мотивов для отъезда было более чем достаточно. Когда Рут арестовали, он пришел домой, когда узнал об этом, и первое, что он сказал, обращаясь к семье: «Кажется, нам снова придется бежать».

М. ПЕШКОВА: К моменту рождения, что это была за семья, где появился на свет мальчик Михаил?

Л. МАХЛИС: Это была довольно бедная семья, крестьянская семья. Примерно где-то 4 процента, я вычитал, еврейского населения Латвии занимались земледелием. Так вот, эта семья входила как раз в эти 4 процента. Первым распознал талант мальчика его отец. Он был от природы тоже не обделен музыкальными способностями, мечтал о музыке, но он рос в очень ортодоксальной семье, и когда он начал играть на скрипке… (отец, где-то нашел старенькую скрипку, непонятно, где он ее раздобыл), его отец у него ее отнял и запретил это «богохульное» занятие. А когда обнаружился талант маленького Миши, радости отца не было предела, потому что он увидел как бы свою реинкарнацию, какой-то шанс дальше передать эту свою мечту. И он всерьез занялся его судьбой. Миша был ему всегда благодарен за это внимание. Семья только ради Миши переехала из маленького местечка Берзпилс в Ригу, чтобы дать шанс ребенку развиваться. А там только что, как раз в этот момент открылась еврейская народная консерватория, которую основал Соломон Розовский, ученик, кстати, Римского-Корсакова. И отец привел туда мальчика, педагоги так посмотрели, знаете, «у нас такой опыт, но мы никогда не видели, чтобы ребенок был таким вокалистом, каким вы его расписываете. Знаете, пусть этот мальчик подрастет немножко, приводите его. Может быть, мы найдем ему место в каком-нибудь хоре». И проводили его. Но он не переставал туда ходить, ходил чуть ли не каждый день, пока не заставил педагогов мальчика прослушать. А когда они его прослушали, возник шок. Перед ними стоял 8-летний, даже ему еще не было восьми, 7 лет, абсолютно готовый певец. Осталось только заняться его репертуаром, стилистикой какой-то. Он не нуждался в постановке голоса, он не нуждался в постановке дыхания. Это было нечто, сенсация. Причем действительно в истории это беспрецедентный случай. Знаем, что были вундеркинды-пианисты, скрипачи, Вилли Ферреро, дирижеры. Но вокалисты, да еще такие, которые не потеряли голос после мутации, таких практически не было. Да еще сделали мировую карьеру.

Гастрольная афиша польского турне юного Миши Александровича. Аккомпаниатор - Оскар Строк.

Гастрольная афиша польского турне юного Миши Александровича. Аккомпаниатор – Оскар Строк.

М. ПЕШКОВА: Первый концерт Михаил Александрович дал, когда ему было 9 лет?

Л. МАХЛИС: Это произошло в Риге. Первый концерт был дан в стенах этой консерватории. Он был как бы закрытый. Педагоги решили не искушать судьбу, и не стали приглашать журналистов. Они просто хотели мальчика показать. После того, как этот концерт состоялся, где он исполнил 10 или 12 произведений, взрослых произведений. Он пел Шумана. Он пел Шуберта. Он пел Грига. Он пел Годара. Он пел еврейских композиторов. Он пел Гречанинова. После такого концерта Рига пришла в неистовство. Хоть там журналистов и не было, но сенсация быстро стала городской. После первого концерта уже публичного, который состоялся через 2 недели в знаменитом зале Черноголовых (лучший зал города по сей день, наверное), туда уже были приглашены журналисты. И произошло то, что потом происходило с Александровичем до самого последнего концерта его – рецензенты, музыковеды растерялись настолько, что они могли объяснить и принять все. И то, что мальчик себя ведет на сцене как взрослый артист. И то, что он хорошо держится на публике, естественно. И то, что у него совершенная техника, и то, что у него ангельский голос, они готовы были это принять. Но была вещь, с которой они не могли никак согласиться, – это интерпретация. Детское исполнение взрослых произведений. Эти произведения интерпретировались ребенком по-взрослому и по-своему. Как это могло произойти? Ведь у ребенка действительно не было времени на приобретение жизненного опыта, необходимого для музыкальной интерпретации таких серьезных произведений.

М. ПЕШКОВА: Он же, по-моему, тогда еще не знал музыкальной грамоты?

Л. МАХЛИС: Уже к тому времени год прошел, как его приняли в консерваторию. И с ним занимались общим музыкальным образованием, сольфеджио и так далее. Но он был восприимчив. Все, что касалось музыки, здесь он был очень восприимчив. И вот здесь рецензенты как один стали склоняться к мистике. Они стали говорить да, это чудо, что в мальчике живет второе «я», что эта способность заложена в мальчике кем-то. Это высшее знание, которое заронено кем-то свыше. Вот такие формулировки. И что поразительно – то, что Александрович с этим сталкивался до конца жизни. Причины уже были другие. Например, американские рецензенты не могли понять, как это возможно, на какой бы публике он не выступал, с каким бы репертуаром он не выступал, его воспринимали как полностью аутентичного певца. То есть его принимали, как своего немецкие слушатели, американские, еврейские, русские. А тот факт, что он простоял на сцене 75 лет, дал повод американским рецензентам говорить о нем, как о восьмом чуде света. Кстати, последний концерт он дал в Москве в 97-м году 26 мая в Большом зале консерватории, в его родном зале, где каждая половица хранит отпечатки его подошв. И в тот же приезд он был приглашен в эту же студию, где он записал, по-моему, часовое интервью для вашего радио.

М. ПЕШКОВА: Он записывал это интервью с Анатолием Суреновичем Агамировым?

 Л. МАХЛИС: Да. У меня есть видеозапись этого интервью, этой беседы.

 М. ПЕШКОВА: А что Вам потом рассказывал Александрович об этой встрече на «Эхо Москвы»?

Л. МАХЛИС: Что касается «Эха Москвы», то я узнал о нем только из видеозаписи, которую я получил от моего друга Александра Цалюка, дирижера из Москвы. Сама эта поездка для него стала очень грустной. Он любил сюда ездить. Он обожал эту аудиторию, русскую. Ему всегда не хватало ее. У него не было недостатка в концертах во всем мире, но об этой аудитории он говорил всегда, понизив голос, мечтательно. Он любил ее. И когда ему предложили сюда приехать… Когда Госконцерт предложил ему сюда приехать в 89-м году, он ошарашил директора Госконцерта своим условием. Он говорит: «Да, я приеду при одном условии – если концерты будут благотворительными».

М. ПЕШКОВА: О выдающемся теноре Михаиле Александровиче на «Эхо Москвы» в «Непрошедшем времени» у Майи Пешковой рассказывает журналист Леонид Махлис, автор книги «Шесть карьер Михаила Александровича» в программе «Непрошедшее время».

Л. МАХЛИС: Так вот вернувшись из Москвы в 97-м году, он был уже очень нездоров. Конечно, его состояние и возраст – 83 года – отражалось и на голосе, безусловно, и, главное, на слухе. И вот когда он вернулся, я спросил его: «Ну, как?» Он говорит: «А-а, куда я полез!». Однажды, когда я зашел к нему домой его навестить, застал его лежащим в постели. Он не видел, когда я вошел, не слышал. Я заглянул в комнату, он лежал, и у него указательный палец руки как-то странно очень так двигался. Когда он меня увидел, он говорит: «А! Это ты. Заходи, заходи. Я как раз пою». Я говорю: «И что же вы поете?» Он говорит: «Да я пою мой московский концерт. У меня там кое-где не получалось, но теперь все получается. Только это никому не нужно».

М. ПЕШКОВА: Как складывалась его жизнь вот после того концерта, который был в Риге, когда писали все газеты? После 9-летнего возраста, что дальше было с Михаилом Александровичем?

Л. МАХЛИС: Дальше ему очень повезло с педагогами. Они очень и очень бережно обращались с ним и с его голосом. Следили внимательно, чтобы не пропустить тот момент, когда надо прекратить петь, сделали это вовремя. Он страдал ужасно, потому что любил петь. И когда ему сказали, что ближайшие пару лет тебе нельзя не только петь, но и избегать шумных игр, и вообще поменьше рот открывать, Миша возмутился: «А как же я буду играть в футбол!?» – Сказал он. Когда этот период стал подходить к концу, он начал пробовать голос, втихаря, чтобы не слышали его педагоги, чтобы не слышал отец. И ему показалось, что у него появился баритон. Миша жутко обрадовался. Он мечтал быть баритоном. Побежал в магазин, накупил нот с партиями соответствующими и стал потихонечку пробовать свои силы. К счастью, отец его застал за этим занятием, и между ними произошла перепалка, чуть ли не дошло до оплеухи, потому что отец был очень бескомпромиссен в этих вещах. Он мечтал, чтобы его сын занял в жизни то место, которое он не смог занять, и активно вмешивался в каждый шаг сына. Между ними даже конфликты возникали. Так вот, он отобрал у него все эти ноты, уговорил пойти к педагогам, чтобы они снова его внимательно прослушали. Когда он привел его к педагогу, тот сказал: «Миша, ты знаешь, отец прав. У тебя тенор». И нашли ему нового педагога. Это была совершенно изумительная женщина – певица Рея Ратнер, она тоже была выпускницей Петербургской консерватории, подающая надежды певица, у которой случилось несчастье. Она потеряла близкого человека. И от переживаний у нее произошел парез лица, и она не могла больше петь. Но она оказалась одаренным педагогом. И ей Миша обязан удачным стартом. Однажды его пригласили петь в синагогу. Отец его настоял, чтобы он сблизился с этим жанром, еврейской литургической музыкой. Тот отбивался. Естественно все тенора мечтают об опере. Миша не был исключением. Но он понимал свою проблему. Его рост уже во взрослом состоянии был 158 сантиметров. И это, конечно же, ему до какого-то момента закрывало дорогу на сцену. Всерьез его начали тащить на сцену уже в Советском Союзе. В начале 50-х был даже приказ о зачислении его в труппу Большого театра, от которого он долго отбивался и, к счастью, ему удалось отбиться. Он понимал, что он камерный певец и что его место на сцене. Во время выступления в синагоге его услышал человек, который приехал из Англии, и у которого было поручение найти хорошего контора для центральной синагоги Манчестера. И он тут же сделал ему предложение. Это случайное стечение обстоятельств. Совершенно неопытному певцу, ведь он не был профессиональным кантором в то время, но этот человек распознал дарование и его уговорил. В 34-м году Миша приехал в Манчестер и почти три года прослужил в Англии в синагоге. Потом он вернулся в Прибалтику, и занял этот же пост в синагоге в Каунасе. Потом война.

Каунас. Хоральная синагога foto http://vilnews.com/

Каунас. Хоральная синагога
foto http://vilnews.com/

М. ПЕШКОВА: Что было с семьей Александровичей, со всей в годы войны?

Л. МАХЛИС: Благодаря случайным, в общем-то, обстоятельствам часть семьи выжила, а погиб его брат с семьей, старший брат с женой и двумя детьми погиб в рижском гетто. И вся семья под корень его жены Раи Александрович, 19 человек были уничтожены нацистами. Она одна уцелела случайно. И они в первые дни войны встретились случайно же в Свердловске, где Александрович выступал с концертами в тот момент, а Рая, будучи 19-летней девушкой, студенткой балетного училища, с этим училищем была эвакуирована. А родители ее и вся родня остались в Риге навсегда.

М. ПЕШКОВА: Это получается вторая карьера Александровича, – да? – о которой мы сейчас говорили?

 Л. МАХЛИС: Это, получается, третья карьера.

 М. ПЕШКОВА: То есть вторая – это кантор.

Л. МАХЛИС: В Советском Союзе это третья карьера.

 М. ПЕШКОВА: Да, третья карьера.

Л. МАХЛИС: И началась она с войны, с выступлений на фронтах, главным образом, на Кавказе, где ему приходилось выступать иногда по 2-3 раза в день, но на разных позициях боевых. Особенно тяжело это было зимой, потому что он пел перед бойцами, пытаясь создать для них ощущение зрительного зала, особенно в госпиталях или полевых госпиталях. Поэтому он пел перед ними в смокинге, в лакированных ботинках, стоя в них на снегу, на обледенелых склонах. Люди, которые знакомы с повадками певцов, понимают, что это был подвиг, потому что все певцы, особенно тенора, относятся к своему голосу, как к ребенку. Они его пеленают. Они его оберегают. Некоторые певцы не входили в помещение даже, где курят. Другие не разговаривали на улице. Козловский не разговаривал сутки перед концертом. Карузо кутался в 5 меховых или, там, шерстяных шарфов. Даже существовала карикатура на Карузо, где он был изображен в виде мумии египетской. И Александрович прекрасно знал, как обращаться надо с голосом, чтобы его сохранить. И, тем не менее, он это делал. Он мог поступить, в конце концов, так же, как поступал Яша Хейфец, например. Он тоже выступал на фронтах на американских, понятно, перед американскими военнослужащими. Но он носил военную форму без знаков различия. Он везде появлялся в такой простой солдатской суконной форме. Это было и тепло, и удобно. Он как бы хотел слиться с этой массой. То же самое происходило и с Марлен Дитрих. Она тоже носила костюм, ну, сегодня мы это называем сафари. На самом деле это был военизированный костюм. Тоже, чтобы уподобиться своим слушателям. Александрович принципиально выходил в смокинге, в бабочке и в лаковых туфлях. Как я уже сказал, он пел на Кавказе, на боевых позициях. Там не было сплошной линии фронта. Ну, были окопы. И линия фронта, если ее прочертить, была извилистой или даже шашечной, что ли. Его слушателями часто становились вражеские солдаты. Бывали случаи, что они были на таком же расстоянии от него как и советские точки огневые. И был один случай, когда немецкие солдаты умудрились послать заявку в расположение советских позиций с просьбой исполнить что-нибудь по-немецки. И с разрешения командования он пел колыбельную Моцарта на немецком. И были слышны аплодисменты. То есть это певец-миротворец, можно сказать. До братания не дошло тогда, но несколько минут был мир.

М. ПЕШКОВА: В годы войны и на передовой пел Александрович и в тылу, а потом настала эпоха космополитизма. Она его коснулась?

Л. МАХЛИС: Она его не только не коснулась, его лично. Именно в эти дни он оказался в фаворе. В 47-м году он стал заслуженным артистом, а в следующем году он стал лауреатом Сталинской премии. Причем по некоторым свидетельствам, очень авторитетным свидетельствам, инициатором был Сталин, он настоял на том, чтобы дать ему премию, потому что были противники. Правда, на этом государственные блага и почести закончились. Это была как бы золотая туфля императора. И все. Но дело не в этом, потому что его слава все равно была стихийная. Все равно он получал, он добирал от зрителя, от слушателя, он добирал то, что ему не додала власть, скажем так. Он вообще был не очень пристрастен к званиям и к эпитетам, и так далее. Могло все произойти и иначе, потому что его биография, в общем-то, могла вызвать и другую реакцию со стороны НКВД. И такие попытки даже были. Например, в самом начале 53-го года был арестован главный администратор МХАТа Игорь Нежный. Они очень дружили с Мишей со времен войны еще. Вот в Тбилиси они познакомились. Повезло, потому что умер Сталин, и через несколько месяцев его освободили. И они в один прекрасный день встретились случайно в ресторане ВТО. Игорь Нежный бросился ему в объятия и стал рассказывать, что во время допроса следователи НКВД требовали, чтобы Игорь Нежный поделился с ними, каким образом Александрович шифрует, кодирует в своих неаполитанских песнях шпионскую информацию, которую он передает резидентам, сидящим в зале. На полном серьезе.

М. ПЕШКОВА: Бред какой-то.

 Л. МАХЛИС: Бред – это не то слово. Поэтому все могло повернуться, как угодно.

 М. ПЕШКОВА: Журналист Леонид Махлис, автор вышедшей в издательстве «Весь мир» книги «Шесть карьер Михаила Александровича», рассказывал о жизни выдающегося тенора. Вы станете обладателем этого издания, если верно ответите с помощью «смс» по телефону 8 985 970 45 45, повторю еще раз – 8 985 970 45 45, на вопрос, в каком году и где встретился Александрович с Беньямино Джильи. Следите за продолжением. Звукорежиссеры – Алексей Нарышкин и Александр Смирнов. Я Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».

 

Advertisements

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: