Герои Романа Поланского

Тем, кто смотрел замечательный фильм Романа Поланского   «Пианист»,  интересно будет узнать о его героях…..

фото jewish.ru

фото jewish.ru

Эти люди существовали в непересекающихся мирах: учитель в немецкой деревенской школе и талантливый, набирающий мировую известность польский пианист. Вторая мировая война обрекла их: одного -надеть нацистские погоны и стать убийцей, другого – получить клеймо «недочеловека» и быть убитым. Их пути пересеклись в горящей огнем восстания Варшаве, и встреча избавила обоих от предначертанной участи.

Судьба одного из них – Владислава Шпильмана – стала известна миллионам после фильма Романа Поланского <<Пианист>>, созданного на основе опубликованных воспоминаний музыканта.
О втором — капитане вермахта Вильме Хозенфельде, спасшем Шпильмана, в  фильме лишь короткая строка: <<Умер в лагере для военнопленных под Сталинградом в 1952 году>>.
Кем он был в реальности — последовательным антифашистом или нацистом, заставившим отчаявшегося изгоя игрой на рояле выкупить жизнь? Был ли этот эпизод случайным штрихом в <<правильной>> карьере <<истинного арийца>>?
Долгие поиски через архивы, Интернет, посольства и военно-исторические клубы. Наконец, у меня в руках электронный адрес. Пишу короткое письмо — почти без надежды отыскать в виртуальном мире реального человека. Но на следующий день приходит ответ: <<Спасибо за интерес к моему отцу. Готов встретиться с вами и предоставить для изучения документы, касающиеся его судьбы. Ваше письмо – первое из России. Детлеф Хозенфельд. Киль>>. Хозенфельд прислал и координаты живущего в Цюрихе Анджея Шпильмана, сына пианиста. Итак, еду – чтобы узнать историю, оставшуюся за кадром голливудской ленты.
<<Отец преподавал историю, природоведение, немецкий, национал-социализм…>>
Молодая женщина и четверо детей. Где я могла видеть эту фотографию из
семейного альбома?  В фильме <<Пианист>> камера настойчиво, крупным планом задерживается на фото, стоящем на рабочем столе капитана Хозенфельда… Мой сегодняшний собеседник на той фотографии – крайний слева черноволосый мальчик с тонкими чертами лица. Мы пьем чай с доктором медицины Детлефом Хозенфельдом в уютной квартире в Киле через 65 лет после того, как была сделана эта фотография. – Мы жили в маленькой деревне близ Фульды. В год моего рождения —  1927-й — отец получил место директора начальной школы. Все, что происходило до войны, озарено в воспоминаниях светом безмятежности. Два года я учился у отца в классе. Он преподавал все предметы, как и положено в начальной школе: историю, религию, природоведение, немецкий
язык, национал-социализм. Сейчас, просматривая свои школьные тетради,я вижу, насколько обучение было пропитано идеологией, но разве ребенок мог тогда это понять, да и не только ребенок?..
Старые школьные тетрадки – бесценное свидетельство времени: пожелтевшие страницы рассказывают о кропотливой, тщательно продуманной <<инфильтрации>> в сознание идеологии <<новой морали>>. Изложение, посвященное первому мюнхенскому путчу. <<Вечером 9 ноября 1923 года множество людей собралось в Бюргер-бройкеллере… Много членов СА (штурмовых отрядов. — Ю.К.). В зале очень шумно, и Гитлер не может начать говорить. Из своего пистолета он стреляет в потолок, и все замолкают. Он говорит: <<Национальная революция свершилась>>. …Вдруг Гитлера зовут в город: в это время СА арестовали членов баварского
правительства… Баварские полицейские стреляли в членов СА. Но они непреклонно шли дальше>>. – Это был урок, посвященный 15-летию путча. Миф о героическом начале гитлеровского пути нам надлежало воспринимать как объективную
реальность.
Листаю тетрадь. Вырезка из газеты с изображением плакатно-бравого гитлерюгендовца аккуратно наклеена на чистую страничку.
— Я не был большим приверженцем Гитлерюгенда, но не из-за политики, конечно, тогда о ней вовсе не задумывался. Многих мальчишек увлекала  возможность помаршировать, почувствовать себя бравыми военными, льстило, что на них обращают внимание. Я же просто не любил делать что-то по команде и постоянно находиться в вымуштрованном коллективе.
И отказался от руководства деревенским отрядом Гитлерюгенда. (Старший брат моего собеседника, Хельмут, согласился… — Ю.К.) Отец считал, что он должен быть партнером детей, а не ментором, что мы должны развиваться свободно. Любил давать задание записывать свои впечатления после прогулок, которые мы совершали с классом. Он высоко ценил сочинения, как отличный способ для воспитания логики мышления и воображения.
Вильм Хозенфельд был школьником во времена кайзеровской Германии и с тех пор навсегда возненавидел <<педагогику муштры>>. Став студентом и избрав стезю учителя, в 1911 году Хозенфельд вступил в молодежное движение <<Походная птица>>.
— В <<Походной птице>> все стремились почувствовать себя свободными, ощутить связь с природой, вернуться к национальным традициям. Они собирали фольклор, возобновляли ремесла, занимались народными танцами. Позже, в 20-е годы, движение распалось на несколько направлений — <<религиозное>>, <<пролетарское>>, <<свободной немецкой молодежи>> и <<народное>>. <<Народное>> идеологически было наиболее близко к зарождавшемуся движению фашистов и считало силу и единомыслие цементом для сплочения нации. Именно ее-то и выбрал отец>>, — каждое слово дается Детлефу Хозенфельду мучительно трудно. Но он будет и дальше отвечать на все мои вопросы об увлечении отца нацизмом подробно, ничего не приукрашивая и не оставляя места иллюзиям. И уже прощаясь, коротко пояснит: <<Вы же приехали, чтобы узнать правду>>.

В <<Путешествующих птицах>> Вильм Хозенфельд познакомился со своей
будущей женой Аннемарией, примкнувшей к фракции <<свободной молодежи>>
– самой интеллектуальной и демократичной. Аннемария Хозенфельд выросла
в либеральной, пацифистской семье.
— Мать с самого начала все понимала, я помню ее споры с отцом, порой
очень резкие. Она, как мне кажется, чувствовала, что Гитлер ведет
страну к катастрофе и пыталась воздействовать на отца, – рассказывает
Детлеф Хозенфельд. – Ее раздражало в Гитлере все – от голоса до
содержания его речей.

Великолепное время для творчества

В 1933 году, после прихода Гитлера к власти, молодой музыкант
Владислав Шпильман был вынужден покинуть Берлинскую академию музыки —
лучшее тогда в своем роде учебное заведение Европы. <<Там были
студенты со всего мира, там работали блистательные педагоги. Это было
великолепное время для творчества>>, — вспоминал он впоследствии.
Шпильман стажировался по классу фортепиано у легендарного музыканта и
педагога Артура Шнабеля, композиции учился у не менее знаменитого
Франца Шрекера.
По возвращении в Польшу он был приглашен на Варшавское радио
(культурный центр страны) и вскоре завоевал популярность и как
пианист, и как композитор. Судя по рецензиям, Владислав Шпильман был
блистательным исполнителем романтической музыки и перспективным
автором, успешно работавшим и в легком жанре, и как композитор –
симфонист. Родная Варшава, которую он считал <<одним из самых красивых
и элегантных городов>>. Любимая работа. Прекрасная семья
– родители-музыканты, две красавицы-сестры и брат, максималист и
романтик. Он был счастлив.

Рождественские истории и уроки <<новой морали>>

Приход Гитлера к власти Вильм Хозенфельд принял с радостной
готовностью. В том же 1933 году он вступил в СА – штурмовые отряды – и
поначалу даже был там активистом.
Нация, наконец-то, начала возрождаться после мучительного распада.
Разрушенная, обескровленная, забывшая свои корни, униженная
кайзеровским режимом, изнуренная безработицей и инфляцией после Первой
мировой… Всеобщая растерянность, приведшая к революции 1918 года, и
слабая Веймарская республика <<подарили>> Германии Гитлера.

Активист деревенского штурмового отряда и директор школы Хозенфельд
приветствовал <<оздоровление нации>>. С искренним оптимизмом наблюдал
он за сокращением безработицы, строительством дорог и подъемом
производства. Перевоспитание спекулянтов и <<чуждых элементов>> в
концентрационных лагерях? Что ж, явление весьма малопривлекательное,
но все же необходимое. Роспуск парламента и запрещение партий?
Расистский душок? Закрытие оппозиционных газет? Неприятно, конечно, но
неизбежно – временные перегибы в ходе строительства нового общества.
Во имя великой цели можно пожертвовать малым.
Он голосовал за <<новый порядок>>. Большинство нации нуждалось в
громких словах, бодрящих нехитрых идеологемах, в игре накачанными
мускулами. А думает за всех пусть партия, тем более что она в Германии
одна на всех, во главе с фюрером. И партия заботилась о необходимой
концентрации пафоса в мыслях – с последующим их вытеснением.
Вильм Хозенфельд вступил в НСДАП в 1935 году – не только из-за желания
быть в <<передовых рядах>>, но и боясь потерять работу: беспартийный
учитель не способен полноценно воспитывать детей в традициях <<нового
духа>>.
Из сочинения 10-летнего Детлефа Хозенфельда: <<В Святой вечер 1937
года перед Рождеством мы обедали раньше, чем обычно… В маленькой
комнате горели свечи на рождественской елке, а на столах лежали
подарки… В гостиной мы пели рождественские песни, отец
аккомпанировал нам на
пианино. А потом он читал нам из Библии>>.
В маленькой деревушке под Фульдой тоже царило безоблачное счастье.

<<Все в порядке, но только внешне>>

Фото 1939 года – Вильм Хозенфельд с <<гитлеровскими>> усиками и челкой.
Хотя тогда уже, судя по дневникам, у него возникли первые сомнения в
<<верности курса>>. В мае 1938 года Хозенфельд начинает критиковать то,
что раньше нравилось ему безоговорочно, – СА.

<<Вечером было совещание руководителей СА. Если так будет
продолжаться, я не смогу всерьез воспринимать эту службу. Я не вижу
никакой цели, которая меня бы привлекала. Приходил бригаденфюрер,
малосимпатичный человек… Мне кажется, он раб эмоций, он несвободен и
незрел. Теперь я часто чувствую себя одиноким среди них, я испытываю
отвращение>>. Дальше – шок, вызванный событиями, вошедшими в историю
как Хрустальная ночь. 12 ноября 1938 года Вильм Хозенфельд пишет:
<<Еврейские погромы по всей Германии. Ужасная ситуация в рейхе, без
права и порядка. И при этом – с неприкрытым лицемерием и ложью>>. Днем
позже в дневнике появляется запись, сделанная после посещения кирхи:
<<Все поверхностно, без возвышенности, без назиданий, без критицизма
— все в порядке, но только внешне>>.

В 1938 году гитлеровцы заняли Судеты, что было недвусмысленной
преамбулой к началу войны. <<Мэр Судетов говорит, что будет война. Я
считаю, что это исключено, – последствия были бы слишком велики>>.
Хозенфельд был призван в армию уже в 1939-м – как резервист, годный к
службе в административных, нефронтовых частях. Приказ пришел 16
августа, и уже в первые дни сентября он оказался в Польше. Там, в
Вартегау, он впервые стал свидетелем того, как выселяют людей из
домов, как издеваются над ними, как работает машина уничтожения.

<<Чтобы не сойти с ума, я восстанавливал в памяти такт за тактом>>
Родители, сестры и брат Владислава Шпильмана в 1943 году погибли в
Треблинке. Как и еще 400 тысяч обитателей Варшавского гетто. Сам он,
выброшенный из колонны обреченных еврейским полицейским, еще два года
скрывался в варшавских развалинах.
Из книги воспоминаний Владислава Шпильмана <<Смерть одного города>>:
<<Сзади меня стоял… стройный и элегантный немецкий офицер… Внезапно
я понял окончательно и бесповоротно, что выбираться из этой очередной
западни у меня уже нет сил.
— Делайте со мной что хотите, я не двинусь с места.
— Я не собираюсь делать вам ничего плохого! Вы кто?
— Я — пианист…
Он присмотрелся ко мне внимательнее, с явным недоверием.
— Идите за мной.
Мы вошли в комнату, где у стены стоял рояль.
— Сыграйте что-нибудь.
Я опустил дрожащие пальцы на клавиши. На этот раз мне для разнообразия
придется выкупать свою жизнь игрой на рояле. Два с половиной года я не
упражнялся, мои пальцы окостенели, их покрывал толстый слой грязи… Я
начал играть ноктюрн до-диез минор Шопена… Когда я закончил, тишина,
висевшая над целым городом, стала еще более глухой и зловещей. Офицер
постоял молча, потом вздохнул и сказал:
— Я вывезу вас за город. Там вы будете в безопасности.
— Мне нельзя выходить отсюда.
— Вы еврей?
— Да.
— Вам действительно нельзя выходить отсюда… Я принесу вам еду.
— Вы немец?
— Да, к сожалению, я немец. Я хорошо знаю, что творилось здесь, и мне
стыдно за мой народ.
Он резким жестом подал мне руку и вышел>>.
Капитан Хозенфельд не только не выдал Шпильмана, не только приносил
ему еду, он скрывал его на чердаке… фашистского штаба обороны
Варшавы. Они виделись в последний раз 12 декабря 1944 года. Из
воспоминаний Владислава Шпильмана:
<<- Держитесь. Осталось еще несколько недель. Самое позднее к весне
война закончится. Вы должны выжить, – голос звучал твердо, почти как
приказ.
– Вы не знаете моего имени… Если с вами случится что-нибудь плохое,
а я мог бы чем-нибудь помочь, запомните: Владислав Шпильман, Польское
радио>>.
Владислав Шпильман выжил. Но после шестилетнего смертельного кошмара
ему предстояло заново учиться жить. Жизнь и музыка всегда были для
него синонимами. В воспоминаниях эта тема звучит искренним, абсолютно
непафосным рефреном. <<Острый конец щепки глубоко вошел мне под ноготь
большого пальца правой руки… Это мелкое происшествие могло иметь
опасные последствия – палец мог деформироваться, и это помешало бы
моей карьере пианиста, доживи я до конца войны>>, – проза жизни. Игра в
прятки со смертью: <<Чтобы не сойти с ума, скрываясь, …я
восстанавливал в памяти такт за тактом все произведения, которые
когда-либо играл>>.
После войны он занимался, как одержимый, играл по 20 часов в сутки,
пытаясь уйти из прошлого и оставаясь в нем. Он доказывал себе, что
жив… <<Радио тогда размещалось в обычной квартире, в чудом не
разрушенном доме. Не хватало даже стульев. После окончания своей
программы я ложился спать под роялем – здесь же в <<студии>>, где шли
другие передачи. А потом снова садился играть. Мы тогда все работали
так>>, – я слушаю последнее интервью Владислава Шпильмана, записанное
в 2000 году его сыном Анджеем.
— Отец до конца дней чувствовал себя виноватым, что он выжил, а брат,
сестры и родители погибли, что он не смог их спасти, – рассказывает
Анджей. – Он так и существовал с этой неослабевающей болью. Каждый
раз, когда летом в Варшаве устанавливалась жара, он не мог пить воду.
На Умшлагплац, где их навсегда разлучили, обреченным не давали пить, и
к остальным страданиям добавлялась смертельная жажда. И кошмар
последнего свидания был нераздельно связан в сознании отца с этой
мукой. Он умер от инсульта в такую же августовскую жару, отказавшись
пить.
Друзья посоветовали Шпильману записать пережитое, опасаясь, что без
такой письменной исповеди он сойдет с ума. Книга его воспоминаний
<<Смерть одного города>> была издана в 1946 году. А уже год спустя в
коммунистической Польше книгу запретили, изъяв из продажи и библиотек
– еврейская тема при набиравшем силу антисемитизме режима Гомулки была
зоной молчания. Шпильману тогда даже предложили сменить фамилию – на
более <<правильную>>.
– Я обнаружил книгу отца, когда мне было лет двенадцать, – вспоминает
Анджей Шпильман, родившийся в 1956 году. – Она лежала в глубине
книжных полок нашей домашней библиотеки, специально засунутая так,
чтобы ее не было видно. Увидев на обложке имя <<Владислав Шпильман>>,
очень удивился: отец никогда не рассказывал мне о книге. Я прочел ее
залпом. Тогда мне стало понятно, почему мы никогда не говорили о моих
бабушке и деде со стороны отца… И почувствовал, что не нужно об этом
спрашивать. Я жил в очень уютном, благополучном доме, знал, что отец –
известный музыкант, что у него яркая, насыщенная жизнь, и вдруг –
такое… Отец никогда не говорил со мной о войне. Прошло много лет,
прежде чем я решился затронуть эту тему.

<<Мы не заслуживаем снисхождения. Мы все виноваты>>
– Приезжая в отпуск на два-три дня, отец рассказывал нам обо всем
увиденном. Он мучился тем, что не имеет возможности противостоять
происходящему. Он был солдат, следовательно, обязан выполнять приказы.
И все-таки отец пытался найти какой-то выход из этого кошмара. Он
писал нам о том, чем занимается каждый день. Если бы эти письма прочла
цензура, его бы неминуемо расстреляли, – вспоминает Детлеф Хозенфельд,
которому в 1943-м исполнилось семнадцать.
<<Каждый день я провожу допросы… Я не тот человек, который способен
проводить такие расследования с той бессердечностью, какую здесь
требуют и которая в большинстве случаев применяется… Но я все-таки
доволен, что вынужден делать это, поскольку смогу хоть кому-то сделать
что-то хорошее>>, – написано 23 августа 1944 года.
Среди спасенных им – варшавский ксендз Цицера. Хозенфельд вытащил его
из лагеря, дал фальшивые документы и взял учителем польского языка на
курсы для солдат. Ксендза разыскивало гестапо, о чем Хозенфельд,
разумеется, не мог не знать. Как не мог не знать, что, если правда
вскроется, их обоих ожидает смерть. Еще одного поляка – случайного
знакомого – он избавил от смерти, вытащив из машины, которая везла
обреченных на расстрел заложников. Под его <<прикрытием>> жил немецкий
коммунист Херли, еще в 30-е годы попавший в концлагерь и чудом
выживший.
– Херли рассказывал отцу о пытках, которым он и его товарищи
подвергались в лагере, они много говорили о происходящем, – вспоминает
Детлеф Хозенфельд. – Отец приходил в ужас: если у нас так поступают с
инакомыслящими соплеменниками, как же обходятся с неарийцами?!
Вильм Хозенфельд начал вести дневник в 1942 году – в карманной
записной книжке. Попав в окружение в 1944-м, он отослал дневник
полевой почтой домой.
– Видимо, отец очень хотел, чтобы мы знали, что он чувствовал, о чем
он думал в эти годы, – размышляет вслух Детлеф Хозенфельд. – Он
понимал, что мы уже можем не увидеться.
Оборванные на полуслове фразы, далекий от совершенства язык… Эти
написанные второпях дневники – исповедь человека, осознавшего
изначальную губительную лживость всего, чему он слепо верил и верно
служил. И причастности к этой всеобщей лжи Хозенфельд себе уже не
прощает. <<Какие же мы трусы, если молчим, когда такое творится. Вот
почему кара за это падет и на нас, и на наших невинных детей, потому
что, допуская такие преступления, мы становимся их соучастниками>>, –
такой приговор самому себе Хозенфельд выносит в августе 1943-го.
За мужественным признанием национальной вины следует не просто
раскаяние, но – отказ от самооправдания. Хозенфельд не отделяет себя
ни от собственного народа, ни от чудовищного режима с его зверствами:
<<Мне стыдно выходить на улицу. Каждый поляк имеет право плюнуть нам в
лицо… Дальше будет только хуже, и мы не имеем права жаловаться,
потому что иного не заслужили>>.
Катастрофа войны сделала <<человека из большинства>> исключением из
правил. Вильм Хозенфельд стал антифашистом, хотя, конечно, вряд ли
думал о себе так. Просто он нашел в себе мужество не подчиниться
главному приказу фюрера – приказу освободиться от <<химеры, именуемой
совестью>>, давшему индульгенцию на бесчеловечность, на умерщвление в
себе всего человеческого. Он стал чужим среди своих, кого еще недавно
считал единомышленниками. <<За все зло и все убийства, которые мы
совершили, за все несчастья, которые мы принесли, теперь будет
расплачиваться весь народ… Мы покрыли себя несмываемым позором и
будем навечно прокляты. Мы не заслуживаем снисхождения. Мы все
виноваты>>.
Последняя запись в дневнике сделана 11 августа 1944 года. <<Кажется,
фюрер приказал сравнять Варшаву с землей, и это уже началось… Если
такой приказ Гитлера действительно существует, то для меня ясно, что
мы сдаем Варшаву, Польшу и проигрываем войну. Нам приходится признать,
что все потеряно… Это банкротство нашей восточной политики. Разрушая
Варшаву, мы ставим на этой политике крест>>. Последнее письмо домой
капитан Хозенфельд написал из горящей Варшавы 16 января 1945-го. Днем
позже его взяли в плен.

<<Эти люди мне благодарны и могут помочь>>
Первая весточка из советского лагеря для военнопленных пришла к жене и
детям Хозенфельда к Рождеству 1945 года. На почтовой карточке
Международного Красного Креста – штемпель, как и на всех остальных:
<<Просмотрено цензурой>>. Следующая (как и все остальные), написанная
обязательным для удобства цензуры каллиграфическим шрифтом, пришла
через месяц. <<Я имею теперь хорошую работу. Я почтмейстер и сортирую
почту>>. Чуть позже пишет, что <<думает о растущих детях, которые
взрослеют и входят в самостоятельную жизнь без него>>. Хозенфельд тогда
искренне верил в скорое освобождение, полагая, что ему ничего не
грозит: <<Следующий Новый год мы обязательно встретим вместе>>…
Примерно в это время, в 1946 году, освобожденный из плена солдат,
находившийся в лагере с Хозенфельдом, привез им крошечный листок с
фамилиями спасенных. Четвертым в <<списке Хозенфельда>> стоит имя
Владислава Шпильмана. <<Дорогая Аннеми, пиши этим людям в Польше, они
мне благодарны и могут помочь. 15.07.46>>. Письмо пианисту было
отправлено в 1946 году, но до адресата не дошло.
Владислав Шпильман узнал имя своего спасителя и его судьбу только в
1950 году. От своего земляка Леона Варма, бежавшего из поезда,
направлявшегося в Треблинку, и затем получившего от капитана
Хозенфельда фальшивые <<арийские>> документы и рабочую карточку. Варм,
работавший у Хозенфельда, разумеется, знал его фамилию и в 1950 году
разыскал семью капитана. Аннемария Хозенфельд показала ему список
спасенных. Не доверяя почте – небезосновательно полагая, что письма
могут перлюстрироваться или изыматься, – Варм, к тому времени уже
живший в Австралии, через знакомых передал пианисту фото Хозенфельда и
письмо с рассказом о его судьбе.
Шпильман обратился к шефу польского НКВД Якубу Берману.
– В коммунистической Польше на такой шаг надо было решиться: каждого,
кто имел контакты с иностранцами, эмигрантами – а отец должен был
объяснить, откуда у него информация о послевоенной судьбе Хозенфельда,
– могли запросто объявить шпионом. Я думаю, в России поймут, насколько
это было опасно – идти с таким вопросом в НКВД, тем более к человеку с
репутацией грязного палача, каким был Якуб Берман, – рассказывает
Анджей Шпильман.
Берман заниматься делом Хозенфельда отказался, сказав, что помочь
нацисту невозможно и неосмотрительно даже думать об этом.
– Отцу не давало покоя это бессилие – он не смог ничем помочь
человеку, спасшему ему жизнь.
В 1957 году, когда Владислава Шпильмана выпустили на гастроли в ФРГ,
он разыскал Аннемарию Хозенфельд, и с тех пор контакты семей
спасенного и спасителя уже не прерывались.
<<Вильм Хозенфельд был истинным католиком. Он, как руководитель
спортшколы, дал мне работу и, поскольку я должен был скрываться от
гестапо, снабдил меня фальшивыми документами и рабочей карточкой, что
дважды спасало мне жизнь>>, – написал ксендз Цицера Аннемарии
Хозенфельд после войны. Разумеется, и он помочь своему спасителю не
мог: какой вес имело бы заступничество служителя культа в СССР?
Безуспешно пытался помочь Хозенфельду и коммунист Херли, после войны
возглавивший в Германии Общество репрессированных. Слова немецкого
коммуниста на коммунистов советских, после пакта Молотова-Риббентропа
выдававших Гитлеру бежавших в СССР членов Коминтерна, никакого
впечатления не произвели…

<<Возвратиться домой – это так же, как попасть в рай>>

В письмах родным из лагеря военнопленных Вильм Хозенфельд много
цитирует Библию, выбирая цитаты о возвращении. Он изучает русский
язык, как в Польше – польский, и пишет: <<Только язык открывает
понимание другого народа>>, – рекомендуя детям заниматься языками.
Августовская открытка 1947 года: <<Пишу левой рукой. В воскресенье у
меня неожиданно случился паралич правых руки и ноги, затруднена
речь… Я имею очень хороший уход заботливого русского врача в
лазарете>>.
Он выздоравливает после первого инсульта, а о том, что происходит, об
отношении к нему, пленному немцу в офицерских погонах, можно судить по
полунамекам в следующих открытках, прошедших через цензуру: <<Мы
слишком близки к катастрофе войны, и мы ее жертвы. Вы дома верите, что
все уже в прошлом. Это не так… только моя любовь к вам и сила духа
помогают мне все преодолеть>>. С ноября 1947-го по май 1948-го никаких
известий из лагеря нет.
После паузы переписка возобновляется. Маниакальные всполохи надежды
сменяются отчаянием, а глухие намеки на очередной инсульт, объясняющий
долгое молчание, <<просачиваются>> только в виде заверений о добром
здравии: <<Красный дом>> по-прежнему страшен. Но я за себя не
опасаюсь… О возвращении домой уже не хотим говорить – это так же,
как попасть в рай. Я надеюсь и на то, и на другое… Кто войдет в
<<Красный дом>>, у того больше нет надежды. Эту надежду поглощает
ад… Но я уже относительно здоров и в бодром настроении>>. Вильм
Хозенфельд
продолжал писать домой до сентября 1949 года. Последние открытки
недвусмысленно свидетельствуют о психическом и физическом угасании.

<<На могиле опознавательный знак – таблица>>

Листаю папку с грифом <<Рассекречено>>. <<МВД СССР. Главное управление
по делам военнопленных и интернированных… Личное дело номер 4047 на
осужденного военного преступника, на военнопленного Хозенфельд
Вильгельм Адальберт. Подданство германское. Партийность – член
фашистской партии. Вероисповедание – католик. Образование – 5 классов
начальной школы, 3 класса гимназии, 6 лет семинарии. Призван в армию
26.08.30. Служил в роте укрепленного района Варшавы…
24.06.48 года прибыл в лагерь 56 из лагеря 271.
01.11.49 прибыл из лагеря 56 в лагерь 168.
27.05.50 осужден Военным трибуналом войск МВД Минской области.
12.12.51 прибыл в 1-е лаготделение из спецгоспиталя 57/71.
20.02.52 убыл из 1-го лаготделения в спецлагерь 57/71>>.
Под анкетой примечание: <<Написанные мною данные, возможно, неточны,
так как я уже трижды болел ударом, и я многое забыл. В. Хозенфельд>>.
Приговор. <<Именем Союза Советских Социалистических Республик 27.05.50.
Военный трибунал войск МВД Минской области в г. Минске… без участия
обвинения и защиты рассмотрел в закрытом судебном заседании дело по
обвинению военнопленного Хозенфельд Вильгельм Адальберт… Установил:
Хозенфельд с 1939 года проходил службу в Германской армии и в сентябре
– октябре 1939 года в составе охранного батальона <<Франкен>>
охранял лагерь военнопленных солдат и офицеров польской армии, после
чего по 1944 год проходил службу в офицерских должностях в Варшавской
комендатуре, где в августе 1944 года участвовал в карательных
действиях против восставших польских граждан, которых лично допрашивал
и отправлял в тюрьму, чем способствовал укреплению германского фашизма
и враждебной СССР деятельности>>.
Из письма Вильма Хозенфельда жене 23 августа 1944 года: <<Каждый день
я провожу допросы. Сегодня снова активист (речь идет о Варшавском
восстании. – <<Известия>>) и 16-летняя девушка… Возможно, девушку я
смогу спасти. Вчера была доставлена студентка… Потом польский
обервахмистр полиции 56 лет. Эти люди действовали из чистого
патриотизма, а мы не имеем возможности их щадить… Я пытаюсь спасти
каждого, кого можно>>.
Военный трибунал приговорил Хозенфельда к <<лишению свободы в местах
заключения сроком на 25 лет>>. Срок отбытия наказания трибунал
постановил исчислять с декабря 1949 года – при том что Хозенфельд был
взят в плен пятью годами раньше. Он пытался обжаловать приговор.
Естественно, безуспешно.
– Для вынесения такого приговора было вполне достаточно двух улик:
Хозенфельд был членом НСДАП и участвовал в карательных действиях. К
категории карательных действий, безусловно, могло относиться и
упомянутое в деле ведение допросов, которые Хозенфельд был вынужден
проводить, – комментирует доцент Санкт-Петербургского университета
главный редактор журнала <<Новый часовой>> Андрей Терещук. – Отношение
к Хозенфельду не было предвзятым, оно было абсолютно типичным для
практики военных трибуналов. В лагерях военнопленных содержались
представители около 60 национальностей. Но если австрийцам, румынам,
итальянцам могли делаться <<поблажки>> в виде отклонения от
максимально формализованного метода ведения следствия, то немцам –
практически никогда. Наивно было бы ожидать, что следствие посчитает
нужным принимать во внимание смягчающие обстоятельства: факты спасения
Хозенфельдом людей. Даже если предположить, что кому-то из им
спасенных удалось добиться возможности дать свидетельские показания –
хотя эта возможность эфемерна, – они, вероятнее всего, не сыграли бы
никакой роли. А в худшем случае могли бы повредить самим этим людям:
их, жителей социалистической Польши, обвинили бы в пособничестве
гитлеровскому режиму. Четко отлаженная система исключений из правил не
признавала. Как известно, с мая 1945-го по 1953 год в советские
лагеря, в том числе размещавшиеся на территории бывших концлагерей
Бухенвальд и Заксенхаузен, попадали граждане СССР, члены
антифашистского Сопротивления, наши бойцы, побывавшие в гитлеровском
плену и потому априори считавшиеся предателями. И если так ушли в
небытие тысячи наших сограждан, стоит ли удивляться приговору в
отношении человека в нацистской форме?
Информацию о том, что происходило с Вильмом Хозенфельдом дальше, можно
почерпнуть только из истории болезни, выписки из которой хранятся в
рассекреченном деле: <<С 1947 года – четыре инсульта с параличом правой
половины тела, 1945 год – дистрофия, отечная форма… Самостоятельно
ходить не может. Кровяное давление 225/140. Со стороны психической
сферы также отмечены отклонения от нормы: больной часто болезненно
смеялся или плакал, отмечено понижение памяти. Клинический диагноз:
гипертоническая болезнь, общий атеросклероз, тромбоз коронарных
сосудов, нефроцирроз, левосторонний гемоторакс>>.
Комментирует доцент кафедры нервных болезней Санкт-Петербургского
института усовершенствования врачей-экспертов Илья Лейкин: – Анализ
краткой выписки из истории болезни позволяет считать, что к 1952 году
вследствие повторных инсультов на фоне гипертонической болезни
Хозенфельд являлся глубоким инвалидом (инвалидом I группы по
современной экспертной классификации). Наличие гемоторакса —
кровоизлияния в плевральную полость, причиной которого наиболее часто
является травма, не исключает факта избиения больного незадолго до
смерти.
<<Извещение о смерти осужденного военного преступника в лагере
спецгоспиталя 57/71, дислоцированного на территории Сталинградской
области. 13.08.52 умер Хозенфельд Вильгельм Адальберт. Труп похоронен
в квадрате 27 в могиле 20. На могиле опознавательный знак – таблица>>.
Семья Хозенфельда уже полвека ищет этот <<квадрат>>.

Непосаженное дерево

<<Спасший одну жизнь спасает весь мир>>, – гласит надвратная надпись в
израильском музее <<Яд Ва-Шем>>, посвященном катастрофе европейского
еврейства в годы Второй мировой. Есть там Аллея праведников мира – она
состоит из деревьев, посаженных спасенными в честь спасителей. Дерева
в память о Вильме Хозенфельде на этой аллее нет. Эксперты музея,
название которого переводится как <<Память и имя>>, посчитали
невозможным признать его праведником. Аргумент – капитан вермахта
Хозенфельд был признан в СССР преступником и осужден Военным
трибуналом, приговор которого не отменен.
– Мы никогда не узнаем всех подробностей повседневной военной жизни
Вильма Хозенфельда. Возможно – хотя в просмотренных материалах дела
указаний на это нет, – он участвовал в военных действиях с оружием в
руках. Но он спасал людей, и вот это уже невозможно опровергнуть.
Считать Хозенфельда преступником только на том основании, что он из-за
воинского чина находился среди тех, кто в большинстве своем были
преступниками, мне кажется, недопустимо. Такой мне видится ситуация с
позиции сегодняшнего дня, 60 лет спустя, – резюмирует Андрей Терещук.

<<Уметь прощать и не разучиться помнить>>

Владислав Шпильман после войны как солист уже почти не выступал –
пережитое не прошло бесследно. Но создал знаменитый Варшавский
квинтет, давший с его участием более двух тысяч концертов во всем
мире, придумал фестиваль в Сопоте и до конца жизни писал музыку для
детей, которых считал <<самой искренней и требовательной аудиторией>>.
Его книга <<Смерть одного города>> в 1998 году была переведена на
немецкий язык, годом позже – на английский. (Русское издание увидело
свет летом этого года, уже под названием <<Пианист>>.) <<Мне позвонил
агент Романа Поланского, сказавший, что режиссер прочитал книгу и
хочет снимать фильм. Что ж, пусть>>, – говорит пианист в своем
последнем интервью. Фильм он не увидел – умер, когда съемки только
начались.
У преступлений нацизма – преступлений против человечности — нет срока
давности. Как нет срока давности у поступков, совершенных во имя ее.
На презентации немецкого издания <<Смерти одного города>> в Гамбурге
Владислава Шпильмана спросили: <<С какими ощущениями вы приезжаете в
Германию, как общаетесь с представителями старшего поколения, как
относитесь к молодежи?>> Он ответил: <<Я не был бы человеком, если бы
не умел прощать. И… если бы разучился помнить>>.

Advertisements

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: